Ушли многие участники Великой Отечественной войны. А те, что были призваны в 45-м, уже не могут писать. Но, остались ещё мы — дети войны, дети, у которых украли детство.И вот я решила написать о своей детской жизни в эти страшные годы.
На дворе лето 1941 года. Мне идёт четвёртый год. Не знаю, помнят ли другие дети себя в этом возрасте, но я точно помню.
Харьковский главный вокзал. На первом пути стоит товарный состав. На нескольких платформах закреплены автомобили. На одном из них отец работал до начала войны, а сейчас мы его провожаем на фронт. Вокруг суета, крики, плач…Своего отца я почти не помню, со слов мамы, он держал меня на руках до последней минуты, пока не тронулся поезд.
С фронта пришло два письма. В последнем он просил нас уехать из Харькова в село, к его родителям. Село находилось примерно в 30-ти километрах от города.
Нас с мамой хорошо встретили. Среди троих сыновей мой отец был самым любимым. Он не переносил спиртное, не курил. Помогал всем родственникам. Дни до прихода немцев были счастливыми. Лишь, один эпизод огорчил моё благодушное настроение…
Знакомство с детьми нашей улицы закончилось слезами. Я говорила по-русски. Один мальчик сказал, чтобы со мной не играли, так как я — «Кацапка».Меня побили. А в то время к бабушке пришёл мой двоюродный брат Славик, а тут я появляюсь в слезах. Славик был старше и слыл местным хулиганом. Он взял меня за руку и повёл к играющим детям. Они не знали, чья я сестра, и увидев его, кинулись врассыпную. Славик им пригрозил, и больше меня никто никогда не обидел. Но и я начала копировать речь местных, которая состояла из смеси русских и украинских слов.
Однажды я со Славиком отправилась к родственникам на другую улицу. Вдруг в небе появились самолёты, полетели бомбы. От брата поступила команда: возвращаться домой. Мы припали к земле и быстро поползли к себе через чужой огород. Вошли в свой двор. Сразу невдалеке раздаётся взрыв. Распахивается дверь сарая, а оттуда выскакивают перепуганные кролики. Больше мы их никогда не видели.
В один день на пороге появилась семья моего дяди. До войны он окончил ветеринарный институт и получил распределение в другое село. Его также призвали в армию и отправили на фронт. А жена с новорождённым мальчиком и девочкой четырёх лет запрягла в телегу корову и отправилась к нам.По дороге мальчик выпал с телеги, а тётя Оля продолжала ехать… Спустя приличное расстояние, оглянулась — в телеге дитя нет. Пришлось возвращаться. Повезло — Витя лежал в пыли, закутанный в одеяла. Доехали благополучно. Так у нас появилась вторая корова, а у меня — двоюродная сестра.Мы были очень разные. Она — тихоня, сама себе на уме. И шумная, ищущая приключений, я.
Кому больше поверят? Конечно, ей. Был такой типичный случай. К бабушке пришёл в гости её родной брат. Сидят бабушка с братом, а рядом играем мы. Вдруг мне в бок что-то вонзается, испугавшись я начала орать не свои голосом. Оказалось, она меня уколола иголкой и быстро выкинула её. Благо, всё это видел гость и заступился за меня, а так всегда получалось, что я сочиняю. Но не может такая тихая девочка кого-то обидеть!
Над дверью висел прутик. Он, конечно, предназначался мне. Но ни разу меня этим прутиком никто не ударил. И нужно отдать должное тёте Оле -тихая, казавшаяся безразличной, даже на своих детей она не повышала голос.
Однажды наша жизнь полностью изменилась — в село вошли немцы. Пришли и в наш дом… Нас всех согнали в третью комнату, которая не отапливалась. А сами заняли две другие комнаты с большой русской печкой. Набилось их в эти две комнаты не менее десяти.
Веселились, играли на губной гармошке. Нас, детей, дразнили шоколадкой. Вроде даёт, подойдёшь, а он прячет. Другие немцы гогочут. Среди них два совсем озверевшие. Один, лет так сорока, полноватый, с брюшком.
Витя наш плохо спал и всё время плакал. Как-то, тётя Оля вышла на крыльцо в надежде убаюкать его на воздухе. Жирный немец выхватил его из рук матери и выбросил в огород. Витя затих. Бабушка легла на землю и по-пластунски поползла к нему. Схватила свёрток с Витей и скорее в дом. Мальчик начал кричать опять.
У бабушки постоянно болела голова. И однажды к нам в комнату зашел немец. Все оторопели, а он подошел к бабушке и дал таблетки. Приложил палец к губам и быстро удалился. Были и такие немцы.
Однажды немцы нашего дедушку вытолкали на улицу. Мы все ринулись за ним. У ворот стоял мотоцикл с коляской.Дедушку затолкали в коляску, а на колени посадили овчарку. На большой скорости мотоцикл удалился. С дедушкой все мысленно попрощались… Но через какое-то время мотоцикл появился на горизонте. Дедушка с трудом вылез из коляски, перекрестился и сказал: «Покатался на мотоцикле, да ещё с овчаркой, теперь и умирать можно».
Туалет наш состоял из выгребной ямы и двух железных труб, положенных на яму. И всё это было оторочено стволами подсолнухов. Однажды дедушка приказал нам ходить по нужде за сарай. Людей в доме было много, и яма быстро заполнилась. Дедушка что-то задумал. А вскоре мы поняли что — в его ловушку попал самый злой и толстый немец. Дело было так: внезапно раздался вопль, потом рёв. Дедушка никого не выпускал на крыльцо, но я вырвалась и увидела: два немца тащат измазанного жирного. Меня быстро затащили в дом. Немцы не догадались, чьих это рук дело, так как расправы не было. Но, по дедушкиной довольной ухмылке я поняла, что это он подтянул на край трубы. Да и ясно стало, зачем он приказал всем ходить в другое место.
С едой у немцев, видно, было хорошо, так как наши две коровы-кормилицы оставались живы.Однажды мама со мной отправилась в гости к тёте Гале, маме Славика. Помню, что это была зима.Я всё рассматривала по дороге, так как впервые за долгое время меня вывели за пределы дома. То тут, то там разгуливали немцы. Улица была не очень широкая и я заметила на противоположной стороне труп мужчины в лохмотьях. Шедшая рядом женщина сказала, что он давно лежит и никто не убирает.Это был местный нищий, просящий милостыню. Немцы его расстреляли.
Однажды после боя к нам во двор зашли солдаты, наши солдаты. Приводили в порядок одежду, сидя кругом посреди двора. Меня один солдатик просил пойти с ним к полевой кухне поесть, но я наотрез отказалась. Мы были одичавшими детьми и очень боялись чужих. Больше советских солдат я не видела. Вполне возможно, они в нашем доме не останавливались.
Только начинался обстрел, мама хватала меня, подушку и убегала мимо кладбища на другую улицу. Во дворе дома там находилось какое-то кирпичное сооружение. Оно было круглое, со ступеньками вниз. Там собирались женщины с детьми. И вот в один день начался страшный грохот, аж стены дрожали. Мы благополучно добежали до убежища, сидим там долго, а грохот не перестаёт. Нестерпимо хотелось есть. Вдруг всё стихло. Мама схватила меня, подушку и бегом домой. Только сели за стол — и опять начались обстрелы.Мама снова хватает меня, подушку и назад, а над нашими головами с каким-то особым воем летят пули, на соседней улице горят дома. Сейчас я понимаю, что стреляли из леса, а мы оказались в мёртвой зоне и остались живы.Помню, ещё долго сидели голодные. Дети плакали, просили есть, но выйти боялись.
Иногда при наступлении наших войск или при отступлении мы не успевали спрятаться. Бабушка детей укладывала на пол и накрывала тряпками. В этот раз с нами был и Славик. Долго шёл страшный грохот, рёв снарядов. Потом всё стихло.
Однажды, кто-то со старших через забор посмотрел на кладбище и, придя домой, сказал: «На кладбище много трупов». Никто не заметил, как исчез Славик, а вскоре появился с трофеем в виде бинокля. Его поругали, но бинокль оставили. Как-то я стала замечать, что рядом нет мамы. Помню, к бабушке пришла её знакомая и спросила: «А кто здесь сиротка?» Бабушка показала на меня. Значит, от меня что-то скрывали… Я поняла, что отца уже нет в живых, и мама пропала.
Мама появилась спустя полгода. Она с другими односельчанами ушла на «менку». По дороге попала под бомбёжку. С осколком в животе её подобрала медсестра, под забором которой мама оказалась. Та её и выходила.
Последние дни перед освобождением села были страшными. Дела на фронте, видно, складывались у немцев очень плохо. И зверствам их не было предела. В селе фашистов осталось совсем немного. По крайней мере на нашей улице их не было видно и вовсе. Немцы заселились в лучшие дома, подальше от леса и кладбища, но грабить появлялись регулярно. Уже не было ни губной гармошки, ни смеха. После очередного посещения одному немцу приглянулась наша перина. И он её уволок. Мама узнала, где он поселился. Спустя какое-то время мы пошли к этому дому узнать, что с периной. Подошли, стали у калитки. Вдруг выходит хозяин и белым днём начинает закрывать ставни, следом выскочил немец с пистолетом в руке и выстрелил в него. Хозяин осел, а мы убежали не оглядываясь. Мужчину убили только за то, что не знал немецкого языка и не понял, что от него требуют…
Начали угонять людей в Германию. Сначала молодых девушек. Дедушкина племянница, Ольга, как раз подходилапо возрасту. В тоже время, у нас во дворе началась бурная работа — возле сарая стояла огромная куча навоза и вкруг нее что-то происходило. Пыталась я подсмотреть, а что же там делают, но каждый раз меня перехватывали и водворяли в дом.Потом несколько дней замечала, как в миску насыпают еду и уносят к той куче. Оказалось, что под этой кучей была вырыта яма, в ней Оля и сидела несколько суток, пока молодёжь села не угнали в Германию. Ольга всю жизнь благодарила дедушку за своё спасение.
Потом подошла очередь угона в Германию молодых женщин с детьми. В одну ночь в нам в дом ворвались немцы и с постели подняли меня и маму. Заставили одеться и выйти на улицу. Там уже стояла целая колонна матерей с детьми. Повели к сельсовету. В колонне, рядом с нами, шла женщина с грудным ребёнком, который без умолку плакал. Колонну сопровождают несколько конвоиров. Мы с мамой крайние, а рядом булькает болото. Наверное, это была весна 43-го года. Вдруг немец отталкивает назад маму и меня, выхватывает у женщины ребёнка и пытается утопить его в болоте. Обезумевшая от страха мать кричала, умоляла отдать младенца… Шедший впереди другой конвоир что-то рявкнул на этого немца, и тот все же отдал дитя матери. Пришли в сельсовет. Мама не пошла со всеми в комнату, а всё крутилась в коридоре, а я смотрела в окно. Кругом кусты сирени и торчит один немец-конвоир. Мама со мной выскользнула из помещения, и мы быстро спрятались за кустом. Повезло, что немец стоял задумчивый, отвернувшись. Мы быстро побежали к другой бабушке, маминой маме. Несколько дней пожили у неё. Но, мама рисковала напрасно — всех, промучив, отпустили на второй день.
Пережили мы и ещё один страшный день… Из живности у нас остались только две коровы. Расположение дома позволяло незаметно угонять их в лес, пасти там и доить. В лес с коровами уходил дедушка, мама и тётя Оля. Бабушка с нами оставалась одна. Но в этот злополучный день своих троих детей привела и тётя Галя. Видно, тоже пряталась в лесу с коровой. В дом ворвались немцы, обшарили сарай и всё перевернули в доме — никакой живности нет. Бабушка нас, шестерых, уложила на пол, накрыла тряпками. Обозлённые немцы начали избивать бабушку и стрелять в потолок. Мы лежали не шевелясь. Немцы ушли без ничего, но дырки в потолке ещё долго зияли. В этот день весь скот в деревне был угнан отступающими немцами.На следующий день утром бабушка со мной пошла к колодцу за водой. К колодцу начали подходить другие женщины, все плакали. Ведь благодаря своим кормилицам выживали эти два года, а теперь хоть помирай… Вышла женщина из дома, что возле колодца. У неё двое детей и муж погиб на фронте. Она зарыдала громче всех… и вдруг все замерли:в начале улицы появилась корова, а за ней тащилась длинная верёвка. Корова сильно ревела. Это была корова именно этой несчастной женщины -умница, единственная умудрилась удрать от немцев.
И вот начались мирные дни, мама решила съездить в Харьков, посмотреть, что с нашим домом. Взяла с собой и меня. Долго шли до станции Пересечная. И вот появился поезд — это было пыхтящее чудовище с огромными красными колёсами. Поезд остановился, продолжая пыхтеть. Я вырвала свою руку из маминой и давай убегать, испугалась. Но мама меня поймала и затащила в вагон. Приехали на станцию Красная Бавария, долго шли до нашей улицы, по пути я разглядывала соседние дома. Ни один дом не был повреждён. Подошли к своему — под №13, и видим:крыша пробита, а из дыры торчит неразорвавшийся снаряд. Забора нет, входная дверь открыта, в комнатах пусто — нет мебели, даже из хозяйственных мелочей ничего нет. Только на полу лежит порубленный отцовский тулуп из овчины. Встретились с соседями. Они и рассказали. Немцев подвёл к дому сосед с флигеля и сказал им: «Здесь жил коммунист и…».Возле дома стояла немецкая полевая кухня. В топку ушёл забор, мебель и всё горящее. Не знаю, зачем мама пошла тогда со мной в центр города. Но увиденная картина только что освобождённого города до сих пор стоит перед глазами. Подошли к стадиону «Свет шахтёра». Со стадиона был виден город, то есть та часть города, что примыкала к улице Свердлова. Нам предстала картина с дымящимися руинами и остовами зданий. Видно, немцев только-только выгнали. Спустились вниз и вышли на улицу Свердлова — людей почти нет. Дошли до Рождественского переулка. Дорогу нам преградил вооружённый молоденький солдатик и сказал, что дальше идти нельзя. Стало ясно, почему. На противоположной стороне улицы находилось разбитое здание с одной целой стеной.В руинах копошились пленные немцы. Они занимались разборкой руин. Вдруг раздался грохот, мы побежали. Мама не оглядывалась, а я оглянулась — рухнула уцелевшая стена и накрыла пленных немцев.
Дальнейший наш путь память стёрла… Вот мы опять в селе. Мама пошла работать в лесничество. Но она там недолго проработала. С фронта вернулся дядя, раненный в ногу — и ветврача немецкая пуля не обошла. Стало совсем тесно, и мама решила уехать в Харьков, а меня оставить у бабушки.
Мама жила у соседей и потихоньку пыталась восстановить дом. Устроилась на работу в детскую больницу, чтобы сутки работать, а двое быть дома. Дядя тоже получил должность ветврача и уехал один в другое село, а семья осталась.Брат Славик научил меня лазить по деревьям, по очень высоким деревьям с гладкими стволами. Такое дерево росло возле крыльца. Этот клён меня очень выручал, если на кого-нибудь появлялась обида.В один карман ложились свежесорванные вишни, а в другой — кусочек спечённого бабушкой хлеба.И по-обезьяньи, очень быстро, я взбиралась на самую верхушку клёна, усаживалась на толстую ветку и преспокойно ела. Через некоторое время меня начинали искать.Проверялось всё вокруг — дитя пропало. А это дитя наслаждалось жизнью на высоком дереве, сплёвывая косточки вниз. Ни разу никто меня не обнаружил за этим занятием.
И вот настал тот самый день, которого мы все так ждали 9 мая 1945 года. Мне уже исполнилось 7 лет. Утром в этот день по дворам ходил мужчина и просил всем приходить на другую улицу послушать важное сообщение. Бабушка пошла одна и взяла с собой меня. Мужской голос объявил об окончании войны. Не помню ни радости на лицах людей, ни улыбок, многие плакали… Потом прозвучала песня. Впервые я услышала, что можно так красиво петь. Хор пел, если мне не изменяет память, «Москву майскую».
Лето проскочило быстро, и подошёл август месяц. Я заметила, что от меня что-то скрывают. Взрослые шепчутся, а я подойду — замолкают. И всё-таки подслушала. Лиду, двоюродную сестру, готовили в первый класс, так как ей исполнилось 8 лет.И ещё узнала, что в школу она пойдёт в уцелевшую мебельную фабрику. Наступило первое сентября. Я просыпаюсь в пустом доме. Бабушка с Витей и дедушкой куда-то ушли, а тётя Оля, конечно, повела Лиду в школу. Недолго думая, одеваюсь во всё новое, правда, сшито со старого. Это была юбка и кофточка, а также сшитые дедушкой тапочки. Попыталась выйти через дверь, но её закрыли снаружи. Выход был найден через окно. С окна спрыгнула в палисадник и пошла искать мебельную фабрику. У прохожих спрашивала дорогу до мебельной фабрики. Зашла в цех. Отгороженная часть его являлась классами. Стала возле учительницы и осмотрелась: тёти и сестры в этом классе не было. Учительница спросила, что мне нужно. Я ей ответила, что пришла поступать в первый класс и здесь должна быть моя тётя с сестрой.Взяв меня за руку, она провела через свой класс в следующий. И за первой партой я увидела свою тётю с Лидой. Я бойко ответила моей первой учительнице и тёте, что тоже хочу учиться с сестрой.Так прошла запись в первый класс. У Лиды были все учебники, тетради, карандаши, ручка с чернильницей, а у меня ничего этого не было.
Дедушка поехал на толкучку в Харьков и кое-что купил, кроме учебников. Портфель пошили со старой клеёнки, сапоги сшил дедушка, бурки — тётя Галя. У мадьяр во время войны выменяли одеяло. Сшили из него зимнее пальто с кроличьим воротником. Пальто было тяжёлое и длинное. Семья отца умела делать всё. Я же была очень любознательной, присматривалась, прислушивалась. Всё их умение пригодилось и мне в будущей жизни, так как многое запомнилось.Так как учебников личных не было, приходилось с боем отбирать их у сестры. А она предпринимала всё, чтобы мне их не дать.
Не помню, как я училась, хорошо или плохо. Наверное, хорошо, судя по одному подслушанному разговору между приехавшим на выходной дядей и его женой. Он на неё кричал, что плохо следит за учёбой дочери. И ещё сказал, что у Вали нет отца и мать уехала, следить совсем некому, а учится лучше Лиды. Я про себя ещё добавила, что и учебников нет. Сначала в классе было человек 60 первоклашек. Очень много было переростков, а я была самой маленькой. Во время оккупации школы были заняты немцами или разбиты. Со школы шли большой гурьбой, и было очень весело.
И вот начались летние каникулы. Я продолжала жить у бабушки, а мама в Харькове всё пыталась отремонтировать крышу, так как неразорвавшийся снаряд сняли сапёры. Иногда она приезжала и привозила кое-что съестное по моей карточке.Дядя Ваня свою семью забрал вместе с коровой. Скучновато стало без брата и сестры. Тщательно обследовав территорию, нашла клад. Он состоял из патронов, зарытых возле курятника в железной бочке. Натолкала их в карманы и пошла в яр к пастухам. Они очень обрадовались, развели костёр и в него кидали патроны, а те взрывались. Так прошло лето.
Наступил новый учебный год. Во второй класс я пошла во всеоружии. Купили все учебники, тетради и много карандашей. В воздухе веяло чем-то нехорошим. Первые месяцы дети с нашей улицы ещё ходили в школу. По мере приближения холодов в школу и со школы я шла одна. Некоторые бросили школу, а некоторые куда-то уехали.Ну, а мне очень нравилось учиться. Вечером при лампе делала уроки, а выполнив школьное задание, подсаживалась к дедушке. У него много было церковных книг. Одна была в кожаном переплёте с железными защёлками. Он её очень ценил. И ещё дедушка научил меня читать его книги на церковно-славянском языке. Я читала и ничего не понимала, о чём там речь. Очень хотелось ему угодить. Перед завтраком вся семья становилась на колени перед иконами и молилась. Молитвы я давно выучила и также истово молилась вместе с ними.
И вот однажды утром внезапно появилась мама, тихо открыла дверь и увидела меня на коленях, бьющую поклоны. Мама устроила скандал и пообещала скоро меня забрать. С тех пор молиться не заставляли, но в церковь брали регулярно.В один день с раннего утра дедушка и бабушка начали молиться перед иконостасом. Им предстояла длинная дорога к дяде Ване. Он зарезал корову и просил в письме приехать за мясом.Вдруг в окно начал биться воробей. Все оторопели, так как такого никогда не было. Несмотря на плохой знак, они уехали, а я осталась одна. Патроны все вытаскала и от нечего делать слонялась по двору. Вдруг стук в калитку. Я сначала затаилась, но узнала голос Коли, сына тёти Гали. Он начал плакать и звать меня. Открыла калитку. Коля стоял весь в крови, а возле него чужой мужчина. Этот мужчина в лесу с женой собирали хворост и набрели на плачущего Колю и четыре трупа. Коля рассказал, что Славик в лесу нашёл два снаряда, его отправил пасти коров, а сам ещё с тремя ребятами начали играть со снарядами. Славик предложил ударить снаряд об снаряд. Сильнейший взрыв — и четыре трупа. Коля пас коров в отдалении, и его только посекло осколками. Коля повёл мужчину сообщать о погибших в другие семьи. Темнело, а бабушка с дедушкой не приходили. Появились они уже ночью и вот что рассказали. В поезде милиция устроила облаву на пассажиров с мясом. Якобы была уворована застрахованная корова, воры её зарезали и повезли продавать мясо. Всех с мясом сняли с поезда и повезли разбираться в сельсовет. Мясо осталось в сельсовете до выяснения, а их отпустили. Милиция определила их непричастность, но мясо так и не вернули. А здесь ещё и я сообщила о гибели Славика… Моего защитника мы похоронили…
Пришли холода. Мой путь в школу и со школы проходил мимо колхозного поля со свёклой. Свёклу не убрали, и её чуть присыпал снежок. Недолго думая, я вытряхиваю тетради и учебники в торбочку, в которую мне бабушка положила что-то вроде хлеба и бутылочку молока, а в портфель надергала свёклы и всё это добро притащила домой. А дома меня встретила внезапно приехавшая мама. И что здесь было! Мама сильно кричала и попыталась побить, но бабушка заслонила меня собой и близко не получила обратное. Мама вскоре остыла. Бабушка всё умела утрясти. Мама любила свою свекровь и спустя годы, в глубокой старости, просила похоронить её возле свекрови. А дальше портфель помыли, посушили, а свёклу заставили отнести, где взяла.Потом я узнала, что за колхозное добро взрослых сажали в тюрьму, а за проступки детей тоже наказывали взрослых.
Начался страшный голод 1946–1947 годов. Свёклу накрыл снег, а опухшие от голода люди ночами ходили на это поле, выкапывали замёрзшую, варили и ели. И всё-таки летом 1948 г. я со своими дружками-пастухами решила пособирать колоски. Поле пшеницы было выкошено, а в стерне было много колосков. Ребята на одного пацана оставили коров, а сами залезли в стерню. Я, единственная девочка, полезла вместе с ними. Вдруг, откуда ни возьмись, появляется на лошади сторож, недавно вернувшийся с армии парень — мы врассыпную. Ребят он догнал, избил кнутом, а я умудрилась спрятаться в крапиве. Расправившись с ними, он подъехал ко мне. Я приготовилась к ударам кнута, но он постоял надо мной и ускакал. Видно, понял, что я наказала сама себя крапивой.
Но вернёмся в 1947 год. Однажды,лютой зимой,я шла со школы как раз мимо этого поля со свёклой, смотрю, а навстречу идёт знакомый человек, с другой улицы. Его единственного сына забрали в армию, жена умерла. На него страшно было смотреть: опухшее лицо, безумные глаза. Вдруг падает возле меня и перестаёт шевелиться. Последний вздох — и он умер. Я сильно испугалась и убежала, не оглядываясь. В этот год от голода много умерло людей. А нам повезло, у нас же была корова, и дедушка сапожничал, не разгибая спины.Маму видно потрясли мои проделки, и в феврале 1947 года она увезла меня в Харьков. Соседи пустили нас к себе, пожить до тепла. Я начала ходить в школу № 28 в украинский класс, хотя был и русский класс. Уже во втором классе у меня появилась страсть к чтению книг. Было всё равно, на каком языке была книга, русском или украинском, лишь бы она была. Одиночество, голод — всё заменяли книги.
И вот мы в своём доме. Дядя, мамин брат, сложил печку. Кто-то дал кровать, стулья и стол. Всё очень старое. Входная дверь была хлипкая и ничем не запиралась. Когда мама уходила на сутки, я, ложась спать, подпирала дверь палкой и долго плакала с причитаниями: «Почему у меня нет ни брата, ни сестры и отец погиб на фронте?». Наплакавшись, ложилась спать. После суток мама приезжала утром. Но иногда она появлялась только вечером, так как младший персонал отправляли разбирать руины. Ну а я, голодная, целый день её ждала, и мне казалось, что она уже не придёт и я осталась одна в полуразбитом доме.Мама приезжала вечером, варила на примусе суп, который состоял из воды, картошки и пшена. Ели сначала водичку из супа — это было первое, а потом картошку с пшеном — это второе. Наша классная учительница знала о семейном положении всех детей. Совсем истощённых она после уроков прикрепляла к детям побогаче и просила их покормить. Я не попадала никуда.
Весной мама вскопала огород под посадку картошки. Позвала и меня её сажать. Она копала лунки, а я туда кидала очистки с картошки и ещё очень мелкую с росточками. А через наш огород ходили люди в соседний дом к дедушке, который сапожничал. Вдруг из-за угла нашего дома приближается мужчина и говорит маме: «Мария, прости»!. Мама выпрямляется и бьёт его лопатой. Он принимает удар как должное и уходит в маленькую калитку в заборе — это был бывший сосед, с помощью которого немцы разгромили наш дом. Мама хотела на него написать заявление в милицию, но бабушка отсоветовала и сказала, что его обязательно накажет бог. Бог наказал, даже сильно. Его единственный сын, мой ровесник, погиб при бомбёжке. Однажды его, пьяного, жена не пустила в дом. Он пошёл спать в сарай. Лежал на сене, закурил, а потом с сигаретой уснул. Сено загорелось, и он погиб в огне вместе с козами.
Помню, у мамы всегда болела голова. После суток она, туго перевязав голову и выпив таблетку, ложилась спать. Сказывалась работа в инфекционной детской больнице. Детские эпидемии уносили жизни ослабленных детей. А она их смерть пропускала через себя. До войны мама работала на заводе имени Малышева. Наверное, работать в больницу она пошла из-за меня. Но этот её выбор приносил только страдания. Сутки я одна, вторые — лежит со страшной головной болью. Вот в этот день мне лучше всего нужно было исчезнуть и не показываться ей. Только на третьи сутки она приходила в себя и занималась хозяйскими делами. В школе за все десять лет не была ни разу, ни разу не заглянула в мой дневник. А мне так хотелось, чтобы хоть раз похвалила за хорошую учёбу. И вот наступили каникулы 1948 года, и мама отвезла меня к любимой бабушке. У неё при доме был большой огород. Там была посажена картошка, фасоль, свёкла, морковь, а в конце огорода уже колосилась пшеница. И вот я в десять лет впервые досыта наелась. С зёрен пшеницы молочной спелости бабушка сварила кашу, залила её молоком. Я наелась аж до боли в животе.
Летом было очень весело. Мальчишки, задобренные патронами, меня не забыли. Однажды они пришли и пригласили с одной бабушкой пойти в лес за грибами. Собралось нас с десяток детей во главе с шустрой, худенькой старушкой.Моя бабушка преспокойно с ней меня отпустила. К моему удивлению, старушка была немкой и говорила только по-немецки. Я потом узнала, что она жила с сыном-немцем в том доме, где мы прятались от бомбёжек. Завела она нас глубоко в лес, где в просеках росли дикие вишни, а под ними росли грибы. Местные их называли «ивишнями». Набрали много грибов, сели отдохнуть под огромным дубом, отдельно росшем на поляне. Вдруг ни с того, ни с сего поднялся сильный ветер, засверкали молнии и пошёл ливень. Наша старушка скомандовала нам по-немецки встать и бежать. Как мы умудрились понять её команду, не знаю. Но все дружно встали и побежали. Сзади ударила молния. Я оглянулась назад — дуб, под которым мы сидели, горел.Насквозь промокшая, прибежала домой. Всю войну я была острижена наголо. После войны начали отрастать густые, непослушные волосы. Купленный мамой гребень от уха до уха остался в лесу, и мне очень было его жаль. До сих пор остаётся загадкой, кто были эти люди — немцы, мать и сын. Потом они исчезли. Бабушка о них ничего не знала. Я думаю, о них знали компетентные органы.
Описанное мной время было самое страшное, хотя и дальше не вспоминается ни один светлый день… Светлой была школа и учителя, которые нас любили, может, и не всех, но меня точно любили.
Валентина Яковлевна Савенкова, фото из архива автора
