Готовясь к премьере «Доходного места», мы поговорили с режиссером-постановщиком Борисом Борисовичем Лагодой. Оказалось, что классика XIX века в его руках превращается в острую, динамичную и невероятно смешную историю. Борис Борисович рассказал, как заставить современного зрителя сопереживать чиновникам позапрошлого века, почему этот спектакль — фарс, и как вместе с художником-постановщиком Эрихом Вильсоном они создают уникальный визуальный мир спектакля.
— Борис Борисович, давайте сразу к главному. Зачем сегодня ставить «Доходное место»? Казалось бы, XIX век, чиновники в мундирах, взятки в конвертах… Насколько это вообще волнует современного зрителя?
— «Доходное место» это не про 19 век, это про человеческий выбор, про честность перед самим собой своей совестью прежде всего, про извечные людские слабости и червоточины
В центре истории конфликт между чиновником высшего ранга Вышневским и его племянником Жадовым, который по окончанию университета служит под началом у своего дяди. Конфликтность ситуации и, одновременно, ее комедийность заключаются в том, что дядя, убежденный казнокрад, не скрывающий это перед близкими, даёт племяннику при этом очень правильные и дельные советы: дескать ты сначала послужи, стань кем-то, полностью освой дело – а уж потом можешь рассуждать о том что правильно, а что нет. Жадов — ярый теоретик, полная противоположность своего дяди – напротив то и дело рассуждает об идеальном обществе и идеальном человеке, выказывает полное нежелание служить на существующих условиях, при этом не гнушается просить у Вышневского прибавки к жалованию, ввиду того что он женится.
Дядя отказывает племяннику в его просьбе, и Жадов демонстративно бросает свою службу и уходит искать другую работу. Гений Островского заключается в том, что практически с первых минут пьесы он предрекает нам ожидаемый крах утопических идеалов теоретика Жадова в финале пьесы, и ярко демонстрирует нам противоречивость Жадовской натуры, его неприспособленность к жизни, эгоизм, слабость и пассивность перед лицом сложных обстоятельств.
— Вы сказали, что спектакль будет очень динамичным. Многие привыкли, что Островского играют как тяжелую, бытовую драму. А вы заявляете жанр «фарс». Почему?
— Потому что если присмотреться к сюжету внимательно, то это же абсолютный абсурд! Это комедия положений, доведенная до гротеска. Люди врут, выкручиваются, пытаются подсунуть друг другу взятки, женятся по расчету, а потом страдают от этого расчета.
Фарс — это жанр, где эмоции зашкаливают, где ситуации накаливаются до предела, а герои попадают в нелепейшие положения. Мы не будем играть эту историю со слезами на глазах и тяжелыми вздохами. Мы будем играть ее с искрой, с ритмом, с хохотом. Зритель должен смеяться, узнавая в этих нелепых чиновниках себя и своих начальников. Смех здесь — это скальпель.
— Поговорим о визуале. Театр начинается с вешалки, а спектакль — с декораций. Как вы будете решать эту вечную проблему: как показать XIX век, чтобы это не выглядело как скучная музейная экспозиция, но и не скатиться в дешевую современность?
— Обожаю эту тему. Визуальный образ спектакля мы сочинили с моим давним другом и партнером, замечательным театральным художником Эрихом Вильсоном. Он очень востребованный художник, признанный мастер своего дела с обширной географией постановок и персональных выставочных проектов. Мы очень давно работаем в команде, осуществили множество совместных проектов в разных театрах страны и понимаем друг друга с полуслова. Визуальный образ спектакля был придуман, что называется, сходу! Мы решили создать сценографию в «канцелярском стиле», сочетая одновременно экстерьер и интерьер в едином сценическом пространстве: колонны папок с деловыми бумагами, чернильницы, перьевые ручки, пресс-папье…
Спустя 170 лет в России ничто не изменилось в этом смысле — все та же бюрократическая машина с безумным количеством чиновником и документов по каждому поводу и вопросу, только вместо ручек компьютеры, а вместо перьев принтеры. Бумажки по-прежнему важнее личности.
— То есть вы хотите сказать, что «Доходное место» — это комедия не про прошлое, а про нас?
— Именно. Типажи Островского в пьесе – это карнавал моральных убожеств, живущих по инерции, пытающихся всеми силами достичь лишь своих целей, не сообразуясь с желаниями и проблемами других, не слыша друг друга, не замечая «брёвен» в своих глазах. Здесь нет ни одного положительного персонажа. И, на мой взгляд, это очень роднит пьесу Островского с Грибоедовским «Горем от ума». Жадов очень похож на Чацкого, а Вышневский на Фамусова.
— Что в итоге зритель унесет с собой после спектакля?
— Наша задача не поучать зрителя. Мы покажем ему как Система перемалывает абсолютно всех в той или иной степени. Как нелепо и смешно барахтанье людей в попытке эту Систему обмануть или выскочить из нее. И с нашей стороны здесь нет никакого сочинительства либо вмешательства в текст и драматургию пьесы – всё здесь подробно изложено самим Александром Николаевичем Островским. Нужно только внимательно читать.
А фарс – это внешняя форма, в которую мы облекаем суть. И пусть зритель смеётся, пусть веселится, наблюдая за перепитиями сюжета и конфдиктами персонажей. В конечном итоге многие истины быстрее доходят до нашего сознания через смех.
Фото: пресс-служба Донского театра драмы и комедии имени В. Ф. Комиссаржевской
